b1

  • Просмотров: 2617

Текст: АНТОН СОЛОМУХА  |  Фото и рисунки автора

(Отрывки из книги воспоминаний)

Без каких-либо убедительных причин авторы этой книги не упоминают: некоторые места, людей, события, наблюдения и впечатления. Не из желания скрыть что-либо или фальсифицировать происходившее, но из глубокого сознания того, что все написанное, изображенное, сыгранное, в общем, созданное художником, является наиболее полным отражением действительности, в то время как реальная жизнь подобна субъективному протоколу в нашем сознании и все ее проявления не более, чем смутные отрывки отпечатков памяти участников...

Здесь ничего не говорится о кафе «Палитра» на ул. Сены, где столики стояли так тесно, что невозможно было пройти по тротуару, и очень трудно было занять место. И когда официант Жан-Франсуа подходил с гневной рожей к клиенту, надо было сразу заказывать, иначе он злобно орал гадости и больше не приходил за заказом...

Ничего – о пьяных ночных поездках по Парижу, когда вся компания, выпав из машины, валилась спать в ателье, а новенький мерседес с открытыми дверьми и включенными мотором и фарами загораживал пол-улицы Taillandiers до семи часов утра...

Ничего не говорится ни о их буйных попойках в загородном доме А. в Шантийи, ни о субботних прогулках по ароматным лесам в Пикардии ...

Было бы очень хорошо, если бы все вошло в книгу, но пока придется обойтись без этиx, слишком интимных воспоминаний. При желании эти страницы можно считать автобиографией, или мини-портретом эпохи конца 20 начала 21 веков в Париже, субъективным отпечатком тех замечательных фактов, которые бесследно исчезли бы из нашей памяти; рассказом о чувствах, жeланиях, мечтах нескольких реальных людей, чьи жизни по воле судьбы пересеклись...

А. было 6 лет, когда он обнаружил, что существует только три формы фраз, произносимых, или читаемых:

1. повествовательные

2. вопросительные

3. восклицательные.

Это невероятно разочаровало, карьера писателя ушла из зоны его детских интересов. Живопись же дарила неограниченные возможности художественной эволюции. А. во всем искал правила игры, считая, что правила намного важнее самой игры.

Эволюцию (Дарвин) А. всегда предпочитал Революциям (большевистской, исламской, тропической, культурной и т.д.). Исключение составляла только Великая Отечественная Социалистическая Сексуальная Революция 1964 – 1967гг. (ВОССеРев.). Но она, несмотря на невероятную гормональную активность и сексуальную креативность аборигенов соцпространства, почему-то не вошла в анналы истории. Патологическое недоверие к своим писательским способностям не мешало, однако, А. годами вести дневники, писать критические памфлеты, наброски текстов (не связанных одним литературным проектом, но схожим по стилистике). Навязчивой тайной Мечтой, в которой годами он не желал признаться самому себе, отвергая даже возможность хоть немного углубиться, осознать реальную форму этой Фата-моргана, было нечто похожее на алхимическую смесь всех известных ему эротических текстов, где поэзия Мифов Эллады под аккомпанемент Папы Зигмунда и Жоржа Батая, унавоженная пряным эликсиром «1000 и 1 Ночи», сливались бы в божественную литургию с оргиями Эпикура, анатомическими стонами капризного Маркиза де С. с его тенью – Захером М., где Красная Шапочка кокетничает перед объективом Льюиса Кэрролла, Алиса отдается Минотавру, Коровьев с Маргаритой хохочут над активистами Армии Нравов и... и чудо-девочка, mechanikal toy, символ недостижимой сексуальности – Инфанта Маргарита – превратившись в чувственную нимфоманку-мифоманку, шептала А. в темноте мастерской: «Нежно и долго, нежно и долго, нежно и долго».

                                                                      ***

До рокового дня 5 мая последнего года 20 века жизнь А. была похожа на хорошо отлаженный механизм, в котором мотором служили три важнейших в его жизни стимула: Творчество, Секс, Слава. То, что было материализацией тайных эманаций его творческого духа, А. редко, скорее по ошибке, называл отвратительным словом «работа»...

Так он глумливо называл то, что у «нормальных» людей было нормальным проявлением их жизни – вставать в определенное время, общаться с людьми в трудовом коллективе, куда-то ехать, что-то покупать, встречать корпоративом Новый год, ремонтировать квартиру и машину, копить деньги, выгуливать собак, пить пиво в баре с приятелями после работы, а тем более заниматься спортом, смотреть ТВ, или отдыхать с семьей в горах... Это и очень многое другое, что представляется если не счастьем, то обыденными элементами жизни окружающих его людей, было непомерным и неприятным, ранящим его гипертрофированный усилием эгоизм.

Сексуальность стала его единственным наркотиком с тех пор как его, 14-летнего киевского подростка, потерянного в бессмысленном космосе советского суррогата лозунгов, фольклора, принципов, торжественной правоты, слезливого пафоса, фаршмачной научности, кровавыми клятвами, марксизьмом на пленарном суржике, святыми мумиями, мучениками, героями... и патетика! патетика! никакой иронии... ПАТЕТИКА!

Так вот... с того ноябрьского вечера, когда в мастерскую А. во дворе ТЮЗа вошла его первая в жизни женщина, Mадeмуазель Надин: «Сегодня, животное, ты станешь моим рыцарем, моим добровольным рабом и моим повелителем!» Длинным тонким пальцем с длинным тонким ногтем она медленно водила по его телу от подбородка до живота сверху вниз, снизу вверх, воркуя:

- Плотоядное животное, А., плотоядное животное!

А. же был просто куском страдающего мяса, сгустком нервов с какими-то замороженными мозгами, и только надежда, что все произойдет так, как было задумано его повелительницей, спасала ситуацию. Особенно было стыдно, что его член торчал из тела как сучок, твердый и неуместный, какой-то вульгарный. Oн мешал А. понимать то, что говорила та, которая называла его своим рыцарем.

Она забрала волосы к затылку и так с растопыренными локтями медленно нагнулась над его животом и вдруг ее губы прикоснулись к его члену. А. потерял сознание.

«Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка,
Не проси об этом счастья, отравляющем миры,
Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое это скрипка,
Что такое темный ужин начинателя игры!»

Было знакомство с тем, что художник будет любить больше всего в своей жизни, что будет больше всего вдохновлять его, что он сделает главным языком, выражающим его мир – женское тело. Это подтверждалось судьбами всех теx, кого он называл своими единственными «друзьями», с кем он общался, с кем никогда не было непонимания, пустоты, агрессии. Они были его ангелами-хранителями и, несмотря на их мужскую сущность, он любил их даже больше, чем мог бы любить женщину. Это были Пикассо, Веласкес, Рембрандт, Хэмингуэй, Пруст и, конечно же, Бальзак, Стендаль и более всего Оскар Уайльд, Леонардо и Микеланджело Меризи да Караваджиo. Последний был наибольшей загадкой и одновременно глубокой тайной любовью А. Он жил в его снах, и все фотокомпозиции были освещены светом этого гения. Светом в переносном и прямом смысле: две мощные галлoгенные лампы под углом 45 градусов не только освещали, но и согревали обнаженную плоть его многочисленных моделей.

В этих гениях-символах его интересовало не только творчество, но и ими увиденные радости, страдания, взлеты и горести, он не отказывал им в человеческой сущности, чтобы приобщиться к их духу и хотя бы немножко почувствовать себя в их мире. Встречи получались сами по себе, без предварительных обязательств, то ночью в мастерской, то где-то на вернисаже, или во время поездки в метро (А. последние годы отказался от авто в Париже – запарковаться днем граничило с чудом). Но самыми важными были встречи в Лувре.

Все его «дружочки», как ему казалось, очень радовались его визитам к ним в Лувр. Он принадлежал только им, они принадлежали ему. У этой истории страстных и глубоких отношений было свое начало. А. было 6 лет, когда мать впервые привезла его в Испанию и показала в Музее Прадо в Мадриде Инфанту Маргариту в «Meninas» Веласкеса.

В центре картины он увидел и сразу же полюбил маленькую девочку, живую mechanical toy, прямо в упор глядящyю в его душу. Глазами ребенка одновременно гордого, уверенного в себе и такого fragile (хрупкого), такого одинокого в наполненном людьми и животными зале. Она была такaя другая, чем все остальные... и такая другая, чем все остальные потом ...

Мама рассказывала, что тогда, в Прадо, А. потерял сознание. Этот двойственный образ девочки-игрушки и Секс-Символа глубоко потряс его, его систему ценностей, его представление о красоте. Потом он узнал (и не без ревности принял это), что много поколений мальчиков сделали своей первой любовью это мистическое существо с кудрявыми золотыми волосами.

На самом деле А. с мамой никогда не были в Испании. Это в Киевском музее увидел он впервые холстик с портретом Инфанты.

Но история с Прадо, взявшаяся ниоткуда, была более чем реальностью. Как-то подвыпивший Веласкес пошутил, что А. родился с этой девочкой в душе.

1999
Мастерская А. на Bastille в то время представляла собой очень специ­фическое поле боя. Все началось с того, что oднажды друг А., бывший ленинградец-вундеркинд Ж., защитивший в Париже дюжину дипломов и диссертаций и сведший А. с несметным количеством замечательных персонажей, познакомил его с молодым, энергичным, талантливым галерейщиком из Кельна Томасoм К.-Э.

Выходец из семьи банкиров немецко-венгерского происхождения, блестяще образованный, да к тому же еще и коллекционер, уже через неделю с шумом ворвался в мастерскую А. Этот небольшого роста лысоватый человек со странной мимикой то ли охотника в поисках дичи, то ли хирурга, пытающегося установить диагноз. Лицо искажалось в восторженно-болевом экстазе каждый раз, когда что-то удивляло его.

Итак, Томас Крингc-Эрнст прибежал в мастерскую (и прибежал – слишком слабое выражение того, что случилось). Он ворвался, чуть не выломав дверь, снял туфли, связал их вместе шнурками и, повесив их на шею, так что туфли болтались весь вечер на его груди, несколько часов подряд орал, восхищался, возмущался, уговаривал, угрожал, требовал... Смотреть он хотел только большие работы! Визжа, как морская свинка: «Я открываю большую галерею в Кельне! В моей огромной галереe маленькие картинки будут казаться открытками! Я хочу большие, очень большие работы!»

«Я хочу сорок картин два на два метра! Сегодня у нас пятое мая, выставку открываем пятнадцатого сентября! А., это в твоих интересах!»

А. показал ему две единственные большие картины, которые у него были. Томасу они понравились.

«Их сколько у тебя? »

«Приближаюсь к двадцати», – соврал А.

Томас понимал, что художник врет, но казалось, это его устраивало.

Явно чувствовалось, что ему был знаком анекдот о первой встрече между Кастелли co Шнабелем, когда галерейщик, увидев потрясающие метровые работы художника, сказал: «Юноша, если Вы действительно гений, то через год принесете мне сорок картин три на четыре метра»!

Перспектива вырваться из Франции и показать свои работы в Германии привлекала.

«Когда будут сорок, сделай большие хорошие фотографии и пошли мне в Кельн. Я выберу, что пойдет на выставку, так что готовься!»

Назавтра А. купил рулон холста, натянул 6 двухметровых квадратов – благо просторная мастерская позволяла это – прямо на стену, загрунтовал и работа пошлa.

Две невероятно мучительных недели поисков будущей тематики, непонимания чего он хочет. Со временем образность отстраивалась, конкурирующие между собой картины становились все лучше и лучше, и через месяц А. смог снять со стены первые пять законченных работ. Следующая пятерка рождалась уже проще. И к концу августа на стенах мастерской висели последние пять из тридцати картин, хотя заказано было сорок. А. был уверен, что для выставки будет достаточно и тридцати.

Однажды, когда, сбежав от всех, А. поселился в Районе Bastille, он все же встретил ее, Девочкy-Aнгела, Инфанту-Мечту, по крайней мере – ее воплощение. Hаполовину канадка, наполовину француженка, веселое, прелестное существо.

Инфанта М. сидела спиной к входу на высоком барном стуле у стойки Cafe de la Krie, что на Rue de Lappe. А. сходу узнал ее (или подумал, что узнал), и в то же мгновение ощутил такую непонятную физическую слабость, что, когда взобрался на высокое сидение рядом с Ней, ему хватило сил только повернуть голову направо чтобы увидеть, опознать лицо ... это была oна! Никаких сомнений... да и зачем?

«Грустная, наверное, с кем-то поссорилась. Но держится, гордая».

А. предусмотрительно заказал графинчик Cote du Rhone и наливая себе, предложил: «У тебя рюмка пустая, выпьешь?» Инфанта М. уставилась в упор своими изумрудными глазами…, и молчание казалось странно долгим...

«Каэтана обратила
Бледное лицо к Франсиско.
Вся впилась в него глазами,
Отливавшими металлом.
«Верите вы в ведьм?» – спросила
Вдруг она.
«Конечно, верю», –
Гойя ей ответил хмуро.
Он заговорил на грубом
Сарагосском диалекте,
На котором он порою
Изъяснялся. И добавил:
«Ну а как же? Я, конечно,
Верю в ведьм».
«Привет»
«Привет кудрявая грустнюшка!»

«Да, сегодня мне грустно... Не лучший день... Ну, спасибо, наливай... Странный ты, но не противный…»

Потом поужинали в Кафе de la Industrie, где сидели, сдвинув столики и обкуриваясь, бастильские снобы...

Потом долго шатались по Rue de la Roquette в поисках чего-то поинтереснее.

Присаживались за столики приятелей, знакомились с нужными и ненужными личностями, пили вино красное, пиво, коктейли, вино белое, виски-кока, и даже, в три часа ночи, какое-то теплое безвкусное шампанское...

«Пригласить в мастерскую?»

«У меня отец художник, мастерские мне как дом»

«Как с ней легко…»

Посреди мастерской – прямо на полу – матрац с горой еще не разрезанной ткани – метров 20.

Свет от окон соседнего дома.
«Хочешь я буду твоей моделью?»
«Хочешь прямо сейчас?»
«Ну тогда я разденусь, здесь тепло и уютно».
«И своею черной шалью
Альба бережно укрыла
Деревянную фигуру
Покровительницы нашей,
Богородицы Аточской,
Чтоб она не наблюдала
Предстоящей сцены. Гребень
Вынула и, скинув туфли,
Стала чуть пониже ростом.
Деловито и бесстыдно
Расстегнула Каэтана
Юбку. Пламенем камина
Освещенная, шнуровку
Распустила...»

Она внимательно слушала с вопросом в глазах. В полутьме они изменились, приобрели золотистый оттенок. «Ведьмочка».

«Нет, это не о тебе, это о Каэтане Альба, любовнице Гойи».

«Гойа любил ее?»
«Да, по-своему»
«Растворился перед этим
Существом, в котором жили
И дитя и герцогиня.
И еще сильней, чем прежде,
Ощутил он безграничность
Счастья своего. Но тут же
Снова выросла угроза,
Навсегда и неразрывно
Связанная с этим счастьем».
«А она?»
«Как художника…»
«О, единственный мой, дерзкий,
Некрасивый мой художник!
Как ты глуп! На этом свете
Ты один, один мне дорог!..»
«А я – кто?»
«Ты прекрасно знаешь. Не кокетничай!»
«Налей вина! Нет, не в стакан, а рот-в-рот!»

«Когда я была ребенком, отец называл меня Инфантой. Он даже сделал огромную серию рисунков. Платье делали из бумаги, картона и тряпок для кистей. Но я слишком вертелась…»

«Инфанта, иди ко мне, я хочу нежно и долго, поможешь?»

«Ха-ха-ха, мой раб и повелитель!»

«Нежно и долго, Нежно и долго!»

Ему хотелось облизать все укромные уголки ее тела, она жадно искала того же, как будто слизывая creme chantilly от Banana Split из любимого ресторана Pacifique в Бельвиле, Крем брюлле из легендарного Прокопа или горьковатый шоколад из волшебных профитролей непревзойденного resto Tour d’Argent.

«Я хочу нежно и долго, поможешь?»

«Нежно и долго, Нежно и долго, Нежно и долго!»

Грудь с набухшими сосками, настолько чувственная, что из горла вырывался хриплый стон, едва А. ласкал их, совсем легонько облизывая и едва прикасаясь в поцелуях к упругому телу.

Иногда они останавливались на несколько минут, слипшись потными телами, и тогда прерывистость дыхания с какими-то ненормальными звуками – свистом и бульканьем – смешили их до слез, и они ржали, захлебываясь их смешанной слюной, но, не разнимая губ, как-будто боясь потерять друг друга...

Вдруг она замерла как в нерешительности.

«Я хочу по-другому, ложись на спину»

Она перелезла через покорное тело А. и, усевшись попкой на лицо, начала медленно, а потом все сильнее и резче погружать в свой горячий и мокрый секс, язык, нос и подбородок А. в то время, как ее язык и губы делали что-то невероятно приятное с его членом.

«Нежно и долго, Нежно и долго»

«Рот ee такой же горячий, как и ее секс!»

Полупроснувшись, А. ощутил, что не может открыть глаза – долго не хотел, да и не мог открыть их, понимая, что произошло Нечто. Нечто странное. И просто необходимо взять себя в руки и вспомнить. Рядом что-то зашевелилось и начало подниматься над ним. Подождав несколько секунд, он жутким усилием открыл глаза: в мутной перспективе что-то очень знакомое раздваивалось в пяти сантиметрах от носа. Он понял, что это грудь Инфанты М., только после того, как услышал ее шепот:

«Блин, как это красиво!»

Она смотрела на последние пять картин, досыхающих на стенах.

Инфанте 20 лет. Он любит ее присутствие. Он знает, что ее неверность может сравниться только с его желанием завоевать ее. Он знает, что он проиграл до того, как начал эту игру, что она прибежит на финиш первой, а он бездарно приплетется следом за ней, как собака, бегущая по запаху за преследуемой дичью. Он, А., запрограммирован какими-то неведомыми молекулами, гормонами, ферамонами идти след в след, подчиняясь вечным неписанным законом, осознавая свое бессилие и инстинктивно ожидая момент слабости, который обязательно придет и которым он, мужчина, воспользуется, если это удастся, еще и еще раз и потом, быть может, покорит, убедит или сломает этого чудесного монстра, чтобы сделать его своим, и тогда, может быть, настанет его черед бросить эту игрушку, уже его, уже прирученную, уже согласную удовлетворить его капризы и ставшую банальной, неинтересной, навязчивой и скучной.

Моя Инфанта.Судьба подарила нам два года.

«Но ее лицо второе
Властно, жадными глазами
На других мужчин смотрело.
Перемигивалось с ними».

«Ты была материальным воплощением той, первой – во всяком случае, так я тебя видел, и мне хотелось тобою остановить звучание «Менин», их отражением»

Моя живая Инфанта.

Я требовал многого от тебя, даже первый сеанс чуть ли не закончился слезами.

Я был бескомпромиссен, думая, что это во имя искусства (но может быть просто что-то не получалось, и художник обвинял модель в собственных недостатках).

Я требовал от тебя все большего и большего подчинения моим проектам, не задавая себе вопроса, насколько гармонично это может быть принято твоим темпераментом, характером и видением искусства.

Ты говорила «Ты душишь меня» или «Сегодня я полностью уничтожена» или «Ты вампир...». Но ведь когда приходил успех, я видел в твоих глазах, глазах ведьмы-ангела, этот радостный огонь победы, этот гордый блеск соучастницы преступления, которое называется «Творчество».

Острие штопора легко входит в мягкую поддающуюся пробку с какими-то готическими буквами, просто какая-то пробка-чудо... Дивный запах вина наполняет легкие бокалы на освещенном солнцем столе и неизвестно где прятавшиеся до сих пор пол-плитки шоколада – все это приобретает новый, неизведанный смысл после того, что произошло...

«Там в задумчивом молчанье,
в тишине, дыша прохладой,
Медленно в саду гуляла Каэтана.
Он спросил себя: сойти ли к ней? Она же
и не взглянула На его окно. И Гойя
Не спустился в сад. Неслышно Госпожу
сопровождали Кошки… Тихими шагами
Поднималась по террасам
И потом опять спускалась,
Освещенная тем бледным,
Нежным и неверным светом.
У окна стоял Франсиско
И глядел, как по аллее
Медленно она бродила.
И, подняв хвосты, за нею
Шли торжественно и чинно Кошки».

В 1990 году, благодаря Ж.O.Р., секретарю Ширака и хорошему приятелю А., комиссия по распределению художественных мастерских сделала А. предложение взять мастерскую в Butte Chaumont. Произошло это так. На одном из вернисажей в своей новой огромной галерее на рю Келлер Боб Б. познакомил А. с тогдашним министром культуры Жаком Тубоном. А., не зная заранее поста и звания собеседника, по своему обычаю принялся дурачиться: рассказывать ему анекдоты о Ж. де ла Б., истории о своем бывшем советской прошлом, альковные секреты с моделями. Тубон невзначай заметил:

«Первый раз встречаю художника, который за 20 минут разговора с министром культуры еще ничего не попросил».

«Я жажду только славы и денег, выставок и каталогов, лучших галерей и ангелов с неба в качестве моделей. Еще много-много вина, цветов и бананов. Всем этим, уверяю Вас, я сам себя обеспечиваю. Правительство же Франции в лице министра культуры могло бы мне дать только… Простите, мне стыдно, но Вы сами настояли – мастерскую, достойную моего гения».

Казалось, тонкого, тактичного министра это шутовство развеселило, не более. Но через 3 три дня телефонный звонок:

«Имеем удовольствие уведомить Вас, что Ваша просьба о предоставлении Вам рабочего помещения была рассмотрена и сейчас Вам предлагается посетить несколько помещений, чтобы сделать Ваш выбор».

Ж.O.Р. был директором кабинета Ширака, тогдашнего всесильного мэра Парижа, и занял он эту должность по совершенно случайным обстоятельствам. У Ширака тяжело заболел один из сотрудников и должность директора кабинета Мэрии оказалась вакантной.

Ширак спросил у своего окружения: кто лучше всех знает город Париж? Кто-то пошутил: «Начальник пожарного департамента». На следующее утро стол директора кабинета занимал бывший пожарный. Молодой, энергичный, хитрый Ж.O.Р. был женат на Валери Раушбах – хорошей подруге А., восходящей звезде художественного Парижа. Она-то и познакомила А. с мужем.

После телефонного разговора с министерским клерком, предлагавшим мастерскую, А. пришло в голову набрать номер мэрии и спросить мнение Ж.O.Р. по этому поводу. «Где предлагают? Иври? Витри? Монтрой? A, c’est d’la merde».

(Это были довольно далекие пригородные районы, заселенные африканцами). Он предложил вмешаться и объединить возможности министерства культуры с возможностями парижской мэрии. Две недели спустя А. со своей подругой-моделью по кличке «Не-Сриноза» входили в сопровождении ключника-старикашки в 3-этажную мастерскую самых уродливых в мире пропорций, в чем и заключалась ее привлекательность.

Прямо посередине залы поднималась до кухни (второй этаж) невероятно массивная винтовая лестница, продолжающаяся до следующего этажа – три этажа с двумя спальнями, туалетом и ванной. Окно-витрина выходило на точно такое же архитектурное уродство, с той лишь разницей, что вместо квадратных окна в туалетах были кокетливо круглыми.

Соседом, к счастью, оказался милейший остроумнейший художник и скульптор Сергей Эссеян. В прошлой жизни он был декоратором многих театров Европы, сделал нe один спектакль с Питером Бруком и долгие годы проработал в каком-то славном театре в Швеции. Для обоих художников такое соседство оказалось весьма удачным и приятным. Зима прошла в тесном общении.

Несколько раз в день Сергей приглашал А. посмотреть «эволюцию» своих скульптур, советовался или, смахнув опилки со стола, они пили кофе и говорили об искусстве. Эти разговоры уводили в другое пространство, будто мастерские их находились в Питере, Киеве или Одессе .

Aристократичность и опыт одного и наивная энергичность другого дополняли друг друга. Важные визитеры – директора музеев, издатели, режиссеры, безупречный английский самого Сергея, его радушие и открытость – все это пленяло А. и создавало чудесную творческую атмосферу.

Однажды Сергей постучался. Лицо его было озабочено. «А., друг мой, в субботу ко мне приезжает Ростропович. И мне хотелось бы не только показать ему последние работы, но и вместе отобедать. Сам понимаешь, в моем бардаке это невозможно. Не согласишься ли ты провести дружеский обед в твоей мастерской? Я приготовлю армянские закуски, а ты сваришь украинский борщ?!» А. с большим удовольствием согласился, попросив только, чтобы Сергей контролировал все элементы процесса приготовления. К тому времени «Не-Сриноза» уступила свое место в сердце А. другой метиске, родом из Тринидада и прожившей перед своим приездом в Париж пять лет в Нью-Йорке.

Эта экзотическая личность по имени Доан несла в себе корни всех четырех расс человечества: на четверть китаянка, на четверть индианка, на четверть белая и на четверть черная, что никак не отразилось на ее персональной культуре – она ничего не знала ни о Китае, ни об Индии, белых она побаивалась, африканцев ненавидела. Ее культурные корни уходили в нечто мглистое, называемое «Middle-class». Она поднялась к мировой культуре, поселившись на Грин Стрит в Сохо, и весь ее мир, заключенный между Бродвеем, Вест Бродвеем, Чайна Стрит и 57-й, на протяжении пяти лет обеспечивал ее работой в кафе, ресторанах, магазинах, галереях.

Высокомерие, присущее жителям творческого нью-йоркского района Сохо и желание увидеть мир и привели ее в конечном счете в Париж, где она превратилась одновременно в парикмахера для черных star, интерьер-дизайнера, творцом рукотворной бижутерии и реализатором своей линии шелковых женских рубашек «а la 19 век» .

Их отношения с А. не были сложными. Его контракт с двумя галереями (сорок картин в год для каждой) не оставлял ему времени на кокетничанье. Дoан после первой же ночи сказала: «Если хочешь быть моим fiance, давай договоримся о совместной жизни и верности друг другу на четыре с половиной месяца. Потом я уеду в NY. Сам понимаешь, будущее трудно предугадать».

Это были годы очень непонятного и грустного периода знакомства со СПИДом, так изменившего беспечность парижской сексуальной жизни. Верность представлялась гарантией от страшной напасти, к тому же Дoан с ее прелестной фигуркой была мечтой любого мужчины, так что решение было принято с удовольствием и не без морали.

                                                                      ***

Потеряв всякую надежду вспомнить о своих ночных приключениях во сне, А. принял мужественное решение не поддаваться oбсессиям сегодня, хотя бы до обеда, отвергнув всякую возможность построения каких-либо стратегий и каких-либо планов на будущее. Кофе удался. Последняя предложенная смесь кофе mocco с арабикой продавцом его любимого магазина Marriage Freres шоколадного метиса Людовика, изысканного педeраста и бодибилдера, носившего самые короткие кожаные шорты в Le Marais (ра­йон Парижа переводится «болото», известный как гей-квартал), оказалась превосходной.

Нахлынула волна воспоминаний той эпохи, когда в своем нищем ателье возле Gare de Lion он вынужден был заваривать по три-четыре раза одну и ту же самую кофейную гущу, чтобы ощутить бодрящий запах кофе. Ему никогда не было действительно трудно или, скорее, он просто не замечал и не хотел замечать трудностей. Жить это значит быть счастливым, а если еще творить и быть понятым, о чем же еще мечтать молодому творцу?! А начиналось все, как сценарий написанной знатоком удачного parcoure (течения, фр.) удачной карьеры. А. участвовал в нескольких салонах, и получилось это довольно убедительно, отзывы критиков были хорошими (положительными), и однажды его галерейщик Ж.А. сказал ему: «Пока ты начинаешь, ты можешь позволить себе все возможные ошибки, потому что потом, когда карьера установится и начнется серьезная работа с галереями, те же ошибки будут фатальными, Арт-рынок никому ничего не прощает».

А. принял всерьез это предупреждение и за два или три года проучаствовал во всевозможных Cалонах, и даже на каком-то из них продал огромную фреску три на семь метров, несмотря на то, что написана она была акриликом на бумаге и, даже несмотря на то, что по ошибке в каталоге Cалона страница с именем А. и репродукция его картины, отсутствовали! То ли макетист прозевал, то ли еще по какой-то оплошности. Взамен руководители Салона предложили А. выставиться в самом лучшем месте – над парадной лестницей, прямо напротив центрального входа. Картина была исполнена по размерам отведенного ему простенка три на семь мeтров. Впоследствии, один из лучших специализированных журналов «Арт Press» опубликовал фотографию этой «фрески» с А., падающим в восторге с лестницы. Эта случайная фотография, сделанная, как, впрочем, и другие, с целью легкого эпатажа, пришлась очень кстати и гармонично смотрелась на журнальной странице.

Чудаки, право, эти художники! Из кожи лезут, чтобы добиться известности, а когда слава приходит, они как будто тяготятся ею. Как это глупо! Если неприятно, когда о тебе много говорят, то еще хуже – когда о тебе совсем не говорят. – Оскар Уайльд

Смотреть всю фотосессию